Мотив к созданию рукописи
- Войди, - ответил начальник погранзаставы шороху из-за промокшего полога шатра, с облегче-нием понимая, что избавлен от дилеммы: чистить ли ему оружие (ординарец сегодня погиб в стычке с бое-виками) или работать с картой района (он очень дорожил ей, поэтому как спешил закончить, так и боялся испортить).
Шорох немедленно материализовался по эту сторону завесы; его факел продолжал шипеть, избав-ляясь от капель густого дождя, мокрая медь пластинчатого доспеха, звуча, вытворяла с языком начальника заставы такое, будто он только что пробовал на зуб медную монету и случайно проглотил её, а мокрые баш-маки вошедшего смачно чавкали.
Двух вошедших.
- Солдат, сто дятлов тебе в дупло, когда ты научишься вести себя тихо? Ты что, врагу сигналы по-даёшь?
- Я... господин... Ваше благородие... Виноват... - стало слышно смущённое съёживание пластин доспеха на покорной груди и виноватое сопение.
- Виноват, так точно. Вот станешь прав - повышу в чине. Ладно, что там у тебя?
- Разрешите доложить, господин начальник заставы. Вот, поймал деда...
- По форме докладывай!
- Мною задержан подданный императора по факту попытки перехода границы!
Факел, должно быть, отреагировав на слово «граница», зашипел, затрещал и вспыхнул ярче. И в его всполохе начальнику бросились в глаза двое стоящих у входа: безусый новобранец и глубокий старик без знаков различия, оба мокрые как лягушки.
Старик поднял руку, чтобы заправить за ухо липкую прядь волос. Есть у него знаки различия, есть! На пальце тяжело и густо блеснул золотой перстень служащего императорской канцелярии. На секунду на-чальнику показалось, что ливень удесятерил силу, с которой намеревался пробить крышу шатра, и, колдов-ским образом прободя её, ударил барабанными палочками в барабанные перепонки, не прикрытые полями шлема.
- Солдат, - стряхнул с себя мокрое наваждение начальник заставы, - встань на караул у входа. Да накинь плащ на голову, три дятла тебе в дупло, ты же должен беречь здоровье для родины.
Новобранец, отдав честь, вышел в дождь, и начальник достал из бамбуковой коробочки ещё лучину, чтобы восполнить то, что перестал давать вынесенный факел.
Он твёрдо верил, что восполнять недостающее - главная часть воинского искусства. Например, недостаток ума, наличествующий у бытовавшего в народе образа военного человека, он восполнял внезап-ностью, неожиданностью. А что может быть неожиданнее для пленника, чем гостеприимная встреча? По-этому начальник заставы, засветив вторую лучину, взглянул на задержанного и произнёс:
- Уважаемый, хотите рисовой водки?
Голос глубокого старика оказался столь же глубоким, а чистотой своей был сопоставим с чистотой седин его хозяина:
- Не хочу, но в качестве знака твоего гостеприимства с удовольствием приму стаканчик.
Начальник словно погрузился в этот голос, и его рука замерла на полпути к графину. Пощупав воз-дух там, где, как ему казалось, должен бы находиться заветный сосуд, военачальник внезапно для себя встал, подошёл к жаровне с углями и бросил на них извлечённую из кожаного мешочка горсть благовоний.
- Разве я дух твоего предка? - отреагировал старец. Благовония, сорок дятлов им в дупло, реаги-ровали не столь поспешно: они шипели, парили, студили под собой угли - словом, делали что угодно, лишь бы не тлеть. О, вселенская сырость! Как только лучины не размокли!
- Да, вернёмся к водке, - бросил скомканную фразу начальник заставы, поспешно достал два ста-кана и разлил по ним мутную жидкость, буркнув под нос: «У нас тут жизнь, знаете ли, не благовоние». По-том собрался с силами, вспомнил о своей командирской решительности и, подняв стакан, произнёс:
- Ну, с прибытием!
- С прибытием куда?
Начальник заставы поперхнулся водкой, вытаращил глаза и поспешно бухнул стаканом о приземи-стый столик. Откашлявшись и вернув глаза в орбиты, он резюмировал своё состояние:
- О, двадцать восемь дятлов мне в дупло, и чтобы они там до зимы долбились! - и, почуяв, что такая речь может быть воспринята как неуважение к сединам, поспешил ответить на вопрос:
- Конечно, на границу империи. А куда бы Вам хотелось?
Он и сам порадовался тому, что начало допроса сложилось как невзначай выпорхнувшая из его уст реплика. Но старик оказался крепким орешком, крепче водки; приблизившись к начальнику через столик и даже, кажется, слегка оторвавшись от циновки, он спросил:
- Хотелось? Сынок, ты полагаешь, к человеку моего возраста уместно применять категорию хоте-ния? У тебя жив отец?
- Погиб три года назад на северной границе.
- Я полагаю, он вряд ли хотел умирать.
- Да, - осторожно ответил начальник заставы после некоторой паузы.
- И ведь все мы умрём. Более того, я полагаю, он вряд ли хотел умереть в сражении - он ведь по-гиб в сражении, как воин?
- Да, в сражении, - подтвердил начальник, - и да, вряд ли... впрочем, почему?
- Потому что воины сражаются, чтобы побеждать, так?
- Так... и в этом смысле Вы правы - о, дятел мне в дупло, я так даже никогда не думал, и тем правее Вы сейчас!
- И при этом, если он попустил себе погибнуть, то он вряд ли сильно жаждал жить.
- Вы полагаете?
- Я полагаю, что люди, думающие на войне о собственной жизни, дезертируют. Хочешь ли ты ду-мать так о своём отце? Молчи, я верю в твою сыновнюю почтительность. Только при таких выводах о жизни и смерти уместно ли приписывать человеку возраста твоего покойного отца желание прибыть в конечную точку пути и тем более выпить водки?
Старик помолчал, усаживаясь на циновку, и добавил:
- У меня был сын твоего возраста. Он служил сотником в войске императора. Он погиб, как и твой отец.
- Я тоже сотник, - тихо произнёс начальник заставы.
- Ты тоже умрёшь, - ответил старик.
На этой печальной ноте они, помолчав, выпили рисовой водки. И она будто бы передала начальнику заставы часть своей крепости. Он поднял глаза; удалённость старика запустила привычный воину способ смотреть в глаза уже не опасности, а лишь объекту окружающего мира. Почему старик кажется столь зна-комым?
- Так куда Вы держите путь, уважаемый?
- Держу путь? Никто из нас не держит своего пути. Путь держит нас.
Крепость этого орешка не могла не вызвать у сотника желания его расколоть. Ну, распилить. Про-тереть насквозь. Хотя бы растворить скорлупу.
- Хорошо, отец, я поставлю вопрос по-другому. Вы переместились сюда из какого-то другого пункта. Где он находится?
- Я прибыл сюда из города Ло.
- Из столицы?!
- Да, из императорского дворца.
Начальнику заставы вновь показалось, что он знает этого старика, но беседа складывалась настоль-ко удачно, что времени на работу памяти у него не было.
- Хорошо, а куда Вы, уважаемый, прибудете спустя достаточное время после того как я Вас отпу-щу?
- Достаточное для чего?
- Достаточное для прибытия.
- Для прибытия куда?
- О, пара дятлов мне в дупло, и чтобы они там потомство вывели! Отец, Вы - особа, приближён-ная к императору. Вы оставили на себе из знаков различия только канцелярский перстень. Вы оказались но-чью на пограничной заставе. Как Вы думаете, что может в этой ситуации предположить пограничник импе-рии?
- Предположение пограничника империи - область совести пограничника империи. Только я не особа, приближённая к императору. Он принял моё прошение об отставке, - старик усмехнулся, - Я осо-ба, удаляющаяся от императора.
- Удаляющаяся куда?
- Сынок, ты доблестный страж границы. Но я не знаю, куда ведёт меня мой путь. И ведь подумай: путь - это то, что обязательно пересекает границу. Не потому ли мы с тобой сидим за одним столом?
Сотник понял, что запутался, и оттого не нашёл ничего лучше, чем дать себе наконец почувство-вать, что рисовая циновка под его задом давно промокла. Он извинился, встал, поднял циновку, дал воде слегка стечь с неё, а затем неловко перекинул это творение из рисовой соломы через подвешенную над жа-ровней бечёвку. Потом поискал по шатру бамбуковый совок для отчёрпывания воды, наконец, нашёл и, по-думав, кликнул новобранца.
- Я вижу, сегодня погиб твой денщик, - произнёс старик, пока новобранец шуршал завесой на входе шатра.
- Да, а как Вы узнали?
- Так ли важно, как я это узнал? Неважно даже, что погиб денщик. Важно то, что война - явление не только трагическое в целом, но и неудобное в мелочах.
Начальник заставы долго думал, что бы ответить, и, наконец, нашёлся. Слегка жестикулируя бамбу-ковым совком, он высказался:
- Болезнь тоже трагична и неудобна. Наверное, мы, военные, подобны лекарям.
- Правильно, - согласился старик, - ты часто видел лекарей, которым бы удалось исцелить больного?
Сотник вновь почувствовал себя неловко и оттого поспешил напрячь новобранца. Тот принялся от-чёрпывать совком лужу, наводнившую вдавленность на месте сохнущей ныне циновки.
- Чашу для нечистот возьми, дятел тебе в дупло, что ты по полу воду гоняешь? - продолжил пе-реадресовывать агрессию начальник. Солдат метнулся в угол, оттуда что-то загремело, зазвенело; наконец, новобранец виновато вернулся в освещённое пространство с бамбуковым ведёрком неизвестного назначе-ния.
- Да вот, взгляни, как твой солдат гоняет воду, - возобновил речи старик, - разве не подобен он врачу, гоняющему болезнь? А ведь причина появления лужи - в дожде и в шатре, не так ли?
Словно в подтверждение слов старца, на нос сотнику шлёпнулась с потолка огромная, смачная и очень холодная капля воды. Ткань на шатре не меняли уже лет десять - командование, похоже, экономило на заставах. Начальник уже не один год старательно гнал от себя мысли о том, в чьи украшенные нефритом и жемчугом кошельки текут сэкономленные средства - гнал, впрочем, лишь в те дни, когда он сам и его бойцы оправлялись от стычек с горцами.
Новобранец, между тем, начерпал полное ведёрко воды, и оказалось, что лужи как бы уже и нет. Сотник выпроводил его охранять вход, а сам снял с бечёвки другую циновку, которую его ординарец вешал сушиться позавчера.
- Когда-то, быть может, через тысячи лет, - продолжал старик, - люди постигнут тайны суб-станций и создадут лекарства, которые действительно лечат от болезней. Но подумай: если человек только и делает, что выздоравливает от каждой очередной из своих болезней, можно ли назвать его здоровым?
Начальник заставы осторожно устраивался на циновке и продолжал слушать.
- Так же и страна, - говорил старик, - может считаться могучей, когда на неё не нападают, а не когда она побеждает. Я бы сказал, что солдатам стоит платить жалованье лишь пока в стране мир, если бы не знал, что ни один из них не отвечает за войну. Они лишь несут её на своих плечах. Я полагаю, ты со мной согласен, сынок.
- Во всём, уважаемый, вот только как быть с тем, что могущество нуждается в подтверждении?
-В подтверждении нуждается то, что не имеет в себе твёрдости, иначе зачем ему быть твёрже себя самого? - старик пристально посмотрел на сотника. Тот отвёл было глаза в сторону, но взгляд его остано-вился на ушах старца. Откуда он знает эти большие уши с будто бы переходящими в шею мочками?
- Впрочем, в твёрдости мало проку, - мерно продолжал старик, - Здесь, в горах, мягчайший мох обрастает камни и подтачивает их снаружи, а в долине валуны точит вода. А попробуй-ка рассечь воду ме-чом - что выйдет?
- Мечом можно рассечь человека, - сделал слабую попытку возразить начальник заставы.
- Да, - согласился старик, - твёрдость - это смерть. Ребёнок мягок, старик твердеет, труп твёрд. Вспомни историю Поднебесной: твёрдой ли властью правили первые властители? Государь Яо как-то ехал деревней и услышал, как поёт старый крестьянин:
Солнце взойдёт - и я работаю,
Солнце зайдёт - и я отдыхаю,
Вырою колодец - и пью,
Пашу поле - и ем.
В чём же труд государя для меня?
Поговаривают, именно этого старика Яо впоследствии пригласил починить жаровню в его зимнем дворце - и всё. А вот позже, семьдесят лет назад, такого крестьянина бы четвертовали, а его деревню со-жгли. Тридцать лет назад его признали бы опасным сумасшедшим, чтобы убить не человека, а саму мысль. Это время твёрдой власти. Не пройдёт и двух сотен лет, как дом Чжоу падёт, как пали Ся и Шан - вот на-сколько тверда его власть. И давай не будем больше о политике; лучше я научу тебя играть в мудрейшую из игр.
- Играть? Уважаемый, я не играл уже лет сорок. Я разучился играть, - высказал сотник скорее сожаление, чем возражение.
- Ну, не зря же я сказал: «научу», - едва заметно улыбнулся старик, - и зачем бы я иначе тебя отучал, пока мы беседовали? А игра - есть ли среди дел мира что-то ближе к недеянию? Ну, слушай прави-ла.
Правила игры, услышанные начальником, оказались предельно просты. Сама она именовалась «Ка-мень, бронза, шёлк», и именно одно из этих трёх следовало соорудить из собственной руки. После двукрат-ного встряхивания кулака он в третий раз либо оставался кулаком (камень), либо расправлялся в ладонь (шёлк), либо выкидывал из себя средний и указательный пальцы (бронзовые ножницы). Партнёр по игре делал одновременно то же самое, а дальше начинались чудеса: если в других играх силу побеждала сила, хитрость - большая хитрость, приём - более изощрённый приём, то тут победа над одной фигурой непре-менно оборачивалась поражением перед другой. Камень затупит бронзу, бронза разрежет шёлк, шёлк обер-нёт камень. Круг замыкается. Нет ни силы, ни хитрости, ни приёмов. Движения рук должны были сопрово-ждаться произносимой хором мистической формулой: «Цу-е-фа!»
- А что такое «Цу-е-фа»? - спросил сотник.
- Откуда я знаю? А кто знает, тот не говорит.
- А на что играем? На деньги?
- Какие деньги? На щелбаны.
Начальник заставы хитро прищурился:
- А можно, я надену шлем?
- И этот человек говорил, что он разучился играть! - улыбнулся старик, - Ты мне нравишься, сынок. Надевай шлем, я буду щёлкать тебя по носу.
С полчаса мужи увлечённо играли в «Камень, бронзу, шёлк», и нос сотника слегка покраснел, а на обширном лбу старика появилось несколько припухлостей.
- Отец, на Вашем лбу нет больше свободного места для щелбанов, - со смесью огорчённости и облегчения в голосе заявил старику сотник после очередной выигранной партии.
- Свободного места? - старик на минуту задумался. Затем, будто сделав какой-то вывод, улыб-нулся:
- Сынок, ты меня сейчас кое-чему научил.
- Я?! Чему же, уважаемый?
- Я очень долго и тщательно подбирал земные образы для великой пустоты. Я знал, что благодаря им просвещённый может понять то, что и без них доступно просветлённому. Согласись: уничтожь пустоту в дупле - не будет дупла, а с ним умрёт и дятел. Но оказывается - и этому научил меня ты, - достаточно саму её назвать другими словами, как её важность становится понятной даже простолюдину, что поутру пытается втиснуть себя в переполненную повозку. Спасибо, сынок.
- Отец... уважаемый... это слишком большая честь для меня!
- Да пошёл ты на хуй со своей честью, - слегка нахмурился старик.
И - пустота. Пустота в мыслях. В мыслях начальника заставы. Вместо его мыслей. Как много сво-бодного места! Свободного вместа... Если бы он мог понимать, то понял бы, что разом охуел.
И потом на свободное место пришло понимание того, что за человек сидит перед сотником. Его се-дины, его широкий лоб, его длинные уши - всё совпадало со словесным портретом, а его способность опустошать - а значит, освобождать, - человека совпадала с тем, что приписывала ему молва.
Это был Лао Цзы.
Именно эту догадку и выпалил начальник заставы старику. Старик проницательно и чуть язвитель-но прищурился и, смерив сотника прищуром с головы до пояса, сообщил:
- Вообще-то, помимо кликухи, у меня есть фамилия. Я из рода Ли, и если ты рассчитываешь, что я останусь хотя бы до утра, зови меня Ли.
У сотника какое-то время прыгали в голове камешки мыслей о том, что положено говорить в таких ситуациях. Наконец, он схватился за один из них и озвучил его:
- А я Инь. Гуань Инь, Инь с погранзаставы, так меня знают. Инь моя настоящая фамилия.
- Вот что, Инь с погранзаставы, - отозвался Лао Цзы, - налей нам с тобой ещё водки, а потом я научу тебя второй игре.
Сотник разлил мутную водку по стаканам, чокнулся с величайшим из мужей Поднебесной, и тот произнёс тост:
- Ну, за знакомство.
Они выпили. Водка грела - впрочем, не будь в шатре жаровни, эффект был бы другим. Пахло, на-конец, благовониями, пахло, впрочем, и сыростью - сырым холстом, сырыми бамбуковыми кольями, сы-рой землёй. Дождь звучал равномерно, лишь изредка как-то разом, резко выплёскивалась на землю скопив-шиеся на прогибающейся про ними крыше шатра лужи. Сотник заметил, что от одежд Лао Цзы исходит не-густой, но будто налитый свинцом пар. Впрочем, взор сам отъезжал от старца и его одежд, притягиваясь к огонькам, цветущим на лучинах. Иногда удавалось расслабить глаза так, что казалось, будто огоньков четы-ре.
- Ну, Инь с погранзаставы, - продолжил Лао Цзы, - вот и вторая игра.
Вторая игра оказалась гораздо более приземлённой по сути, чем первая, от неё даже попахивало торговлей - зато она учила, почему (а возможно, и как) надо жить в мире и согласии. Она называлась «Война и мир»; войну игрок обозначал кулаком, а мир передавал с помощью ладони, и выкидывались эти комбинации пальцев так же на третий раз. Некоторая хитрость заключалась в подсчёте очков. А считались они вот как.
Помимо двух игроков, в игре присутствовала «земля» - неисчерпаемая кладезь очков. И в случае, если оба игрока выкидывали «мир», они получали из «земли» по одному очку - наверное, за счёт мирного труда или естественного плодородия. Если же оба объявляли друг другу «войну», они клали в «землю» по очку, возвращая в прах тела своих воинов. Когда один игрок предлагал мир, а другой объявлял войну, то воюющий получал три очка, а миролюбец лишался четырёх.
- А почему не трёх, уважаемый Ли? - спросил сотник.
- Хотя бы потому, что во время войны пустеют и земли победителя, - отвечал Лао Цзы, - зна-чит, победитель получает меньше, чем теряет побеждённый.
- Хорошо, а почему при взаимной войне оба теряют? Разве на войне не бывает победы?
- Если на войне бывает победа, не равносильно ли это набегу на мирных жителей, когда воин по-лучает три очка, а миролюбец теряет четыре?
- Нет, конечно, - уверенно ответил сотник.
- Правильно, не равносильно, потому что победивший на войне получает меньше, чем совершив-ший набег. И проигравший всё же теряет больше, чем получает победивший. Только полного поражения не бывает: покорённый народ, вспомни историю, вновь поднимает голову и начинает новую партию игры.
- Я знаю полностью покорённый народ.
- Ты знаешь полностью покорённый народ - и либо его покорение было набегом на полностью мирных жителей, либо ты плохо знаешь этот народ. А уж будущего не знает никто - возможно, час этого народа ещё не пробил.
- Ну что ж, уважаемый Ли, - подвёл итог сотник, - давайте играть. А как мы будем считать оч-ки?
- Да хотя бы вот как, - Лао Цзы достал из лежавшей рядом с ним дорожной сумки горсть мелких белых камешков, - у меня их много.
И он разделил извлечённую горсть поровну между собой и начальником заставы.
- А надо говорить «Цу-е-фа»? - поинтересовался тот.
- Вообще-то, для этой игры есть своя считалка: «Жо-ро-цо». Но есть и не менее подходящие слова: например, «Цу-га-бэ» или «Сунь-вань-впень». Впрочем, пусть будет «Цу-е-фа». Однако, возьми себе время, чтобы подумать, как ты сыграешь.
Подумать, повторил про себя Инь. Подумать. О чём тут думать? Конечно, мир... Он воин, но он ус-тал от войны.
Да, но если он объявит мир, а Лао Цзы войну? Ведь это проигрыш!
А если и старец объявит мир, то он, Инь с погранзаставы, выиграет всего одно очко - против трёх возможных!
Значит, война?
Война! И - либо мелкий проигрыш, либо крупный куш! Тем более, Лао Цзы не станет воевать.
И, кивнув, он вместе со старцем взмахнул рукой три раза. Цу-е-фа!
Они объявили друг другу войну.
- Уважаемый Ли! - воскликнул в изумлении сотник, - Вы ведь убеждённый противник войны!
- Инь, сынок, ты держишь меня за идиота? Я не хочу проиграть четыре очка, - Лао Цзы заговор-щически подмигнул и скинул в сумку один из своих камешков.
Старик вновь оказался непрост. Он, похоже, мастерски владел внезапностью, которую Инь полагал главной частью воинского искусства. Лао Цзы был великим воином.
- Подумай вот о чём, сынок, - произнёс он, когда сотник опустил свой камешек в его сумку, - нам с тобой ещё играть и играть. Хочет ли каждый из нас лишиться всего? Когда подумаешь, начнём по но-вой.
Хм, опять подумай. А думал ли Инь в первый раз о том, что им ещё играть и играть? Да нет, он не смотрел дальше одной партии. Дальше собственного носа.
Что ж, попробуем сыграть в мир.
Сотник кивнул, и - Цу-е-фа! - оба выкинули ладони.
Лао Цзы одобрительно улыбнулся и достал из сумки два камешка для себя и для партнёра по игре.
Игра продолжилась. Убедившись на пятом ходу в миролюбии партнёра, сотник на шестой предло-жил войну.
На седьмом ходу Лао Цзы ответил тем же.
Они поиграли в войну ходов десять, и кучки камешков стали заметно тощать. На восемнадцатом ходу Лао Цзы предложил мир. Кладя в сумку четыре своих камешка, он ободряюще улыбнулся сотнику.
На девятнадцатом ходу сотник принял мир, и кучки вновь стали расти.
- Знаешь, Инь, - заметил Лао Цзы, не прекращая игры, - есть способ играть, который я тебе сей-час не покажу. Он называется «Водная гладь», а иные называют его «Зеркало». Всё, что нужно для такой игры - перестать быть собой, слиться с партнёром, стать его отражением, стать им. Тогда ты будешь по-вторять его действие не следующим ходом, а немедленно. Вспомни: ты первым объявил войну и выиграл. Я первым предложил мир и потерял. Если бы я продолжил войну, я потерял бы больше, чем теперь, несмотря на то, что всё равно больше тебя. Но быть водной гладью - вот что всегда приносит меньше всего потерь.
- Потерять себя? - после некоторой работы мысли уточнил сотник.
- Ты так удивлён, будто никогда не влюблялся, - прищурился старик, - ведь потери в любви на-чинаются с поисков себя и с желания отстоять своё.
Потерять себя, мелькнула мысль у сотника, можно и ещё в одном случае. Когда становишься учени-ком великого мастера. Он вспомнил, как ломал его учитель фехтования, и как он, Инь, смог срастись с ме-чом в единое целое, лишь забыв о себе и доверившись учителю.
А кучки камней продолжали расти, превращаясь в кучи, превращаясь в груды.
- Я вижу, ты работаешь над картой, сынок, - как бы невзначай заметил Лао Цзы.
- Что можно укрыть от Вашего взгляда, уважаемый Ли?! - риторически воскликнул сотник и не без гордости сообщил, - Я составляю карту этого горного района. Все перевалы, все вершины, все реки, все тропы, одна дорога. И, конечно, все источники дров, бамбука, все возможные места засады горских бое-виков, наша застава, два их посёлка и два загона для скота.
- Будут ли на карте также самые красивые места? А будет ли на ней место у истоков ручья Цуй, где можно добывать самородную медь?
- Сейчас опасно добывать здесь самородную медь, уважаемый Ли. Да и не до красот.
- Ты знаешь, кому адресована эта карта?
- Конечно, знаю. Тому, кто сменит меня на должности. Ведь его пришлют лишь тогда, когда неко-му будет объяснять ему, что где находится.
Сказав это, Инь вдруг отчётливо понял: когда-нибудь некому будет объяснять ищущим мудрости то, что знает сидящий перед ним. А Лао Цзы, пристально взглянув на начальника заставы, произнёс:
- Ты ведь сделаешь на карте различные надписи, не так ли?
- Да, конечно, - гордо ответил сотник, - я ведь умею писать.
- Не забудь сделать самую главную.
- Какую? - не дождавшись пояснения, спросил сотник.
- «Карта не территория». Только зная это, тот, кто тебя сменит, останется бдительным.
Оставаться бдительным. Что же сам он, Инь с погранзаставы, ещё недобдел?
- Ну, - заявил Лао Цзы, внезапно сгребая предплечьем всю свою груду камешков в подставлен-ную сумку, - бдение бдением, а сон - другая часть нашей жизни. Не пора ли добавить и к ней? А завтра путь поведёт меня дальше.
Вот что недобдел Инь! Величайший из мужей Поднебесной ускользает от него, как вода от меча. Как же уловить воду?
Сотник напрягся. Он выдавил из себя: «Знаете, что я Вам скажу?» - и принялся мерно молотить ладонью по столику. Его камешки подпрыгивали - совершенно так же, как его мысли.
И он нашёл нужный камешек:
- Уважаемый Ли! Император принял Ваше прошение об отставке. Но я не подавал такого проше-ния. И я как человек при государственной должности вправе задерживать Вас здесь столько, сколько сочту нужным для империи.
- Мой путь никогда не примет моего прошения об отставке, - отозвался Лао Цзы, - и я как иду-щий по нему вправе ускользать от тебя, сынок, столько, сколько сочту необходимым для пути. А ты задер-живай меня, задерживай, ведь решето способно удержать воду, правда?
- Сто сорок один дятел мне в дупло и там на самое дно! - выругался сотник и вновь принялся мо-лотить ладонью по столику.
- Да ты волнуешься, - заметил старик, - чем же я тебе так важен?
- Игрой и картой, - внезапно для себя выпалил начальник заставы и лишь затем принялся пы-таться понять, что же он сказал.
- Ну, ну, - слегка укоризненно покачал головой Лао Цзы, - Остановись и разберись в себе более спокойно.
- Да, - порывисто кивнул головой сотник, - Да. Вот что. Вот что я предлагаю. Я предлагаю Вам, уважаемый Лао Цзы, написать книгу. Понимаете? Оставить после себя карту того пути, по которому Вы идёте. Будут другие ищущие путь. Как передать им знание? Напишите книгу, например... например, в пять тысяч знаков.
- К чему книги и к чему карты? Настоящее знание передаётся от сердца к сердцу, - ответил Лао Цзы.
- Я знал, что Вы скажете что-то такое. Поэтому игра. Понимаете? Понимаете, уважаемый? Я пред-лагаю Вам поиграть. Условия игры простые. Я Вас прошу задержаться. Вы пишете книгу и оставляете её мне. Мои солдаты нарубят бамбука и сделают дощечки, чтобы Вам было на чём писать. Поиграйте. Вы иг-рали так, как будто Вы принимаете возможность воевать. Поиграйте так, как будто Вы принимаете возмож-ность написать книгу. А я отдам Вам... я отдам Вам мою карту! Хотите мою карту?
- Интересная игра, - кажется, согласился принять её условия Лао Цзы, - только учти, сынок: моя карта - тоже не территория. Ты к этому готов?
...На следующий день, когда дождь прекратился, и когда новобранец принёс своему командиру первые бамбуковые дощечки, старик начал писать Дао Дэ Цзин - Книгу Пути и Благодати.
