Табуретка мира
Когда я появился на свет, отец мой уже окончил юридический курс местного университета и работал инспектором в областном отделе ОБХСС. И по сегодняшний день я не знаю расшифровки этой аббревиатуры. Что-то связанное со спекуляцией и хищениями.
Не знаю, был ли отец рад моему появлению на свет, но доподлинно известно, что на мою выписку из роддома он не явился. Спустя три десятилетия я так же не явился в роддом за своей дочкой (по всей видимости, это у нас наследственное). Это вовсе не значит, что я не был рад её рождению. Напротив, рад, и люблю свою дочь. Храни её Господь.
Ну да оставим это. Рассказ не о любви, он о музыке. Точнее, о гитаре. Нет, о табурете, а, может быть, о жизни? Решать тебе читатель, а мне - рассказывать.
Итак, отец. Отец постоянно был занят на службе: ловил, сажал, расследовал. Проводил облавы, выставлял пикеты, устраивал засады, называя это оперативной работой (оперативкой). Этой самой оперативкой он был занят с утра до вечера, прихватывая иногда и ночи. Все свое детство я думал, что отец у меня какой-то очень засекреченный разведчик, где-то между Зорге и Кузнецовым.
Наши жизни пересекались крайне редко. Временами мне казалось, что я люблю своего отца, а иногда я его, страшно сказать, ненавидел. Наши отношения напоминали мартовские колебания термометра.
- Не грызи ногти. Не ковыряй в носу. Зафиксируй этот момент. Закрой рот. Я дам тебе слово, - требовал отец командным голосом.
Ртутный столбик падал за отметку ниже нуля.
- Опять со шкурами валялся, - кричала мать, стряхивая с его пальто сухую траву и хвойные иголки.
- Что ты мелешь! Я всю ночь провел в засаде!
Слово засада, грозное и опасное само по себе, да еще произнесенное таким утомленным голосом, становилось просто героическим.
Я живо представлял себе, как отец лежит в мокром овраге в ожидании шкуры. Шкура - небритый угрюмый дядька - бродит по ночному лесу, трещит валежником, грязно ругается и замышляет что-то гадкое, подлое, низкое, но тут выходит мой отец и, с криком «Попалась, шкура!», валит детину на землю.
В такие моменты ртутная стрелка резко шла вверх.
Высшую отметку моего отношения к отцу термометр показал, когда он попал в автомобильную катастрофу. Ходили слухи, что в день аварии отец был со шкурой, но я верил в засаду. Врач дал ему всего одну ночь жизни. Но отец выжил и вскоре уже снова требовал, чтобы я не грыз ногти и не ковырял нос.
Отметки абсолютного нуля и сожалений по-поводу врачебной ошибки стрелка достигла, когда я стал битником. Хорошо помню фразу, сказанную отцом на этот счет.
- Лучше бы ты стал бандитом!
- Почему?
- Потому, что в хипаках нет ничего человеческого!
- Поясни!
- А что тут пояснять. В человеке все должно быть прекрасным. А у хипаков что? Патлы, буги-вуги и эпилептические припадки.
- Почему эпилептические?!
- Потому что видел я ваши танцы.
- Пусть в них нет ничего прекрасного. Зато у них интересная и насыщенная жизнь! - воскликнул я довольно патетически.
- Жить нужно, как Павка Корчагин. Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы!
- Корчагин - анахронизм. Слушай Ричи Блэкмора!
- Пройдет пару десятков лет, и твой Блекмордов станет для твоих детей таким же анахронизмом!
Отец оказался прав. Для моей дочери Павкой Корчагиным служит Nick Carter из «Backstreet Boys».
- Ты напоминаешь мне Easy Day Hard Night, - ответил я, отцу перефразировав на свой лад название битловской песни.
- Не выражайся! - воскликнул отец, принимая Hard за русское нецензурное слово.
Как всякий интеллигент во втором поколении, отец презирал жаргонизмы и крутые словечки.
- Пока не поздно, возьмись за голову. Иначе тебя посадят, - сказал отец в заключение.
Но я не послушал (в моем кругу слушать предков выглядело таким же анахронизмом, как и читать Н. Островского) и по-прежнему слушал «Deep Purple» и всякую свободную минуту проводил с гитарой.
- И на такой доске, - спросил ведущий городской гитарист Обводов, - ты хочешь взлабнуть Блекмора!?
Я промолчал.
- Хочешь Блэкмора лабать, стратокастер должен мать! - и Обод вытащил из шкафа Fender Stratocaster кремового цвета.
- Можно? - попросил я.
Пальцы у меня задрожали, лоб покрылся испариной. Чуть успокоившись, я выдал гитарный импровиз из композиции «Highway Star». Клянусь, мне показалось, что она прозвучала лучше оригинала.
- Не хило! - присвистнул Обод.
- Сколько тянет такой агрегат, - поинтересовался я, обводя взглядом музыкальное хозяйство Ободова.
Сумма, названная им, равнялась цене последней модели «Жигулей».
Тогда я стал мастерить гитару самолично. Кое-что я выпрашивал, кое-что воровал, кое-что покупал, а кое-что выменивал. Кроме того, стал ходить на разгрузку вагонов на местный силикатный (клеевой) комбинат.
Корпус я смастерил из цельного куска мореного дуба, выменянного на деревообрабатывающем комбинате за пузырь «Лучистого». Гриф от списанной школьной гитары. Фирменные звукосниматели выменял на фарфоровую статуэтку. Статуэтка с моей фамилией всплыла на допросе фарцовщика Алика Кузькина.
- Покажи дневник, - попросил как-то удивительно рано вернувшийся со службы отец
- Зачем?
- Я хочу знать, что у тебя по физике.
- Нормально у меня по физике.
- Почему по физике? - удивилась мать.
- Потому что он мастерит свои гитары из раскромсанных телефонов автоматов!
(… а говорил, что фирменные, - ругнул я Алика Кузькина)
- Понятно?
- Негодяй! - закричала мать, - как ты мог!
Было не совсем понятно, чем она возмущена: воровством домашней статуэтки или потрошением общественных телефонных автоматов.
- Сию же минуту вынеси весь этот битлизм из дома, - приказал отец.
- Я имею законную жилплощадь и право на собственность!
- Тогда вынесу я, как ответственный квартиросъемщик, - заявил отец и тронулся к моему муз хозяйству.
- Не тронь или я тебя урою, - мрачно пообещал я.
- Ах ты, Махно! Японский городовой, ах ты власовец! Хобот крученный! Советская власть с Гитлером справилась, а с тобой, битлаком, в два счета разберусь! - кричал отец, топча ногой мои записи.
В книжном шкафу задрожали стекла, пластилиновый Ричи Блэкмор упал с полки и сломал себе голову.
- Что ты делаешь, - закричала мать, - я, между прочим, деньги на эти кассеты давала!
- Делают в штаны, а я - перевоспитываю. Вырастила Махно!
Разобравшись с записями, отец приступил к гитаре.
Я выпятил грудь и засучил рукава.
- На меня, советского офицера, руку подымать вздумал? Да, я, я тебя… да я з-з-з - знаешь … так их, их, их, су, у, уб, бчиков крутил!
- Надорвешься, - сопел я под тяжестью отцовского тела.
- Посмотрим, посмотрим…
Послышался хруст ломающейся гитары.
Казалось, это хрустит не гитара, а весь мир. Да что там мир! Хрустела и ломалась вселенная.
- Я тебе этого никогда не прощу, - пообещал я отцу плачущим голосом и сгреб под кровать гитарные ошметки.
- Ничего, ничего, - хорохорился победивший отец, - еще будешь благодарить!
- Пусть тебя начальство благодарит, а я ухожу из твоего дома. Квартиросъемствуй без меня!
И, громко хлопнув дверью, я выбежал на двор.
Неделю я не ночевал дома. Дни проводил на берегу лесного озера. Здесь пахло молодой листвой и озерной тиной. Ночь коротал на чердаке. Под ногами хрустел шлак, по ноздрям шибало птичьим пометом. Я осунулся, почернел, пропах костром, тиной и голубиным дерьмом. На восьмой день на меня был объявлен розыск. На девятый меня сняли с крыши и привели домой.
- На кого ты похож! - воскликнула мать.
- Je me ne suis pas vu pendant 7 jours - ответил я. (Я не видел себя 7 дней)
- Ты шутишь, а я все дни не сомкнула глаз.
На деле все выглядело несколько иначе. Все эти дни между родителями возникал приблизительно такой диалог.
Отец: - Как ты можешь спать, когда твой ребенок неизвестно где.
Мать: - Нечего лезть в воспитание с такими нервами. Походит и вернется!
Отец: - Что значит походит! Где походит? Это же твой ребенок!
Мать: - Хорошенькое дело. Может, я поломала его гитару!?
Отец: - Я поломал, я и починю!
Мать: - Он починит! Не смешите меня, у тебя ж руки не с того места растут!
Отец: - У кого - руки? У меня руки? Я, между прочим, слесарь 4 разряда!
Мать: - Какой ты слесарь! Сколько ты им был? Ты же кроме как орать, сажать, да валяться в засадах, ничего не умеешь!
Отец: - Ты напоминаешь хер дей найт.
Мать: - Сам ты хер, а еще член партии!
Но вернемся в день моего возвращения.
- Отец все эти дни места себе не находил! - сообщила мать.
- Где, в засаде? - съязвил я.
- Зачем ты так, - мать грустно покачала головой. - Отец переживал, что так получилось. И гитару твою, между прочим, чинил…
В квартире - и правда - стоял тяжелый запах столярного клея, живо напомнивший мне заваленный костями двор силикатного комбината. К нему примешивался хвойный канифольный дух.
- Сын, я был не прав, - сказал мне отец тем же вечером.
- А с этим мне что делать? - я указал на гитарные ошметки.
- Починю. Слово коммуниста - починю. Я уже, между прочим, столярный клей заварил и канифоли достал. Склеим! У нас руки не с того места, что ли, растут? Спаяем!
В доме закипела работа. Месяц мы кропотливо выпиливали, выстругивали, долбили и паяли. Пропахли стружкой, канифолью и столярным клеем. В наш с отцом лексикон вошли слова: долото, рашпиль, колок, порожек, мензура и струнодержатель. Консультантом выступал скрипичных дел мастер Смычков. Отец пошел даже на служебное преступление, изъяв из вещественных доказательств, хранившихся в его рабочем сейфе, звукосниматель от болгарской гитары "Орфей". От этого звук нашего изделия получился мягкий, плавный, гладкий примиряющий звук, совсем не роковый, но, добавляя фуза и, пропуская гитару сквозь ревербератор, я добивался нужного звучания.
Остатки фанерного шпона мы пустили на кухонный табурет.
- Табурет мира! - объявил отец.
Единожды взошедший на скользкую тропу русского рока (самобытного, как собственно и все русское) рискует сломать на ней свои конечности. Но таков уж наш русский путь: скользкий и опасный. Отец пошел на новое преступление и затребовал из обхэсовских загашников все наличные записи. Якобы - для расследования.
Таким образом, был восстановлен и даже расширен мой музыкальный архив. Вскоре настала очередь изготовления усилителя и звуковой колонки. Отец притащил из ведомственных подвалов: лампы, транзисторы и 50-ваттный динамик.
Через год отец мог запросто отличить Битлов от Роллингов. Гитару Блэкмора от гитары Пейджа. Через два ездил со мной в качестве оператора на многочисленные халтуры, а еще через год явился на партийное собрание в джинсах и заявил, что рок есть прогрессивное течение, и потребовал реформации социалистической законности.
После такого заявления отец был срочно переведен из органов во вневедомственную охрану. Будучи начальником охраны мясокомбината, отец по следовательской привычке разоблачил группу злостных расхитителей колбас и был вынужден выйти по выслуге лет на пенсию. Последние два года своей жизни он не работал, хранил у себя мой халтурный аппарат, и, сидя на «табурете мира», с надеждой глядел в окно в ожидании моего возвращения.
Завидев машину, отец оживал. Оперативно расставлял аппарат, доставал квашенную по особому рецепту капусту, маринованные огурцы, полученную по пенсионному пайку работника МВД, тонко струганную китайскую ветчину и хрустальные тонконогие рюмки.
- Не мешай, - ворчал он на протестующую мать.
- Тебе нельзя! У тебя же два инфаркта!
- Отойди, ты напоминаешь мне хер дэй найт.
- Сам ты хер, хоть уже и не член партии.
На одной из халтур у меня украли «нашу» гитару. Старой гитарой я почти не пользовался, ибо имел уже приличную японскую доску, но в тот злополучный день с «японкой» что-то случилось и пришлось взять с собой старую, самопальную. Как не увещевал я работников общепита, чего только не обещал за возвращения инструмента, - все было тщетно: общепитовцы лишь пожимали плечами и виновато улыбались.
Тогда на ноги был поднят весь городской музыкальный рынок, но и это ничего не принесло. «Наша» гитара исчезла бесследно. А вскоре умер отец. Вышел, зачем-то на кухню, а вернулся на моих руках, уже мертвым.
На дворе как раз свирепствовали ветры экономических реформ. Было пусто не только в магазинах, но и в бюро похоронных услуг. В доме канареечного цвета, где расположилась скорбная организация, кроме директора и нескольких не совсем трезвых личностей не было решительно ничего: ни кистей, ни венков, ни лент, ни даже гробов.
- Надо звонить в органы, - посоветовал я матери.
- О чем ты говоришь! Ведь его, по-существу, уволили!
- Заметь, с ветеранским пайком, - привел я весомый аргумент.
- Думаешь, что-то получится?
- Уверен. Тех, кого вчера увольняли, сегодня числят героями.
Я оказался прав. Органы выделили доски, красный обшивочный материал и даже ярко-малиновые кисти. В мой лексикон опять вошли слова: долото, ножовка, рашпиль, стамеска.…
Все что осталось от отца - несколько черно-белых снимков да обшитый шпоном табурет. Однажды встретившиеся на хитро сплетенных дорогах человеческих судеб, свидимся ли мы вновь? Глядя на «табуретку мира» - уверен, что встретимся.
